НОВОГОДНЯЯ ПАЛИТРА

ЕЛКА СЕМИДЕСЯТОГО
Новый год мы встречали в новой хате. Широкие плахи деревянного пола еще хранили запах масляной краски, сосновые бревна стен источали смолистый дух своего прародителя леса, а беленая красавица русская печка с вделанной сбоку двухкомфорочной плитой и многочисленными печурками, хозяйкой, занявшая немалое пространство, хаты еще пахла глиной.
Но все эти желанные запахи долгожданного жилья вмиг перебил, поглотил аромат большущей ели, принесенной отцом из недалекого леса. Я удивилась: как мог папка дотащить такое огромное дерево! Острый дух заиндевелой елки проник в каждый уголок хаты, заполнив всю ее атмосферу. Так явственно-вкусно пахло лесом и снегом, что мне сразу представилась зимняя поляна под нетронуто-пышной, бело-искристой шапкой, а от аромата ядреного предновогоднего морозца, исходившего от ели, мы, дети, вдруг ощутили некоторый холодок, на мгновение остудивший наше новое жилище. Самый маленький, качавшийся в подвешенной к матице люльке, трехмесячный Виталька, туго затянутый в пеленки, двигаясь большой гусеницей, корежась всем тельцем, силился поднять головку: что, что такое там происходит, чем так необыкновенно пахнет?!
А пахло праздником! Елку отец поставил в перевернутый табурет, ловко замаскировав низ разлапистыми ветками — специально не обрубил в лесу. Пышная великанша верхушкой упиралась в самый потолок.
— А как я звязду повесю? — чуть не плача, спросил девятилетний Санька.
— Ах ты, мать твою, не дотумкал, сынок! — отец по привычке пощипал себя за подбородок. — Ладно, дуй за ножиком! Я ее сейчас наклоню, а ты отрезай самую верхушку. Понял?
Сашка метеором обернулся с маленькой кухоньки, отведенной у фасада печки, с большим ножом в руке. Отец старался наклонить елку, поддерживая ее, но она вдруг свалилась на пол, растянувшись во всю длину, теперь уже верхушкой упираясь в дощатую перегородку, делившую хату на так называемые зал и прихожую. (Новый наш дом не был пятистенком, как у большинства зажиточных соседей, где зал и прихожую разделяла еще одна, настоящая, из бревен пятая стена. А ведь нам тоже хотелось иметь отдельные комнаты!) Свою перегородку я успела украсить разными картинками и фотографиями любимых артистов.
— Пап, а можа, звязду сразу и повесим! — предложил брат Санька.
— Ох, и догадливый ты у мине! — похвалил отец и братишка зарделся от смущения: от нашего папки редкая похвала как великая награда — не щедр был родитель на всякого рода ласки. Санька надрезал, а потом обломил тянувшийся вверх тонкий елочный стволик, насадив на него большую красную звезду из картона. Настоящих елочных игрушек у нас не было, за исключением трех стеклянных шариков, инкрустированных под иней, с которыми всегда возникала проблема размещения: елка большая, а шариков — три! Естественно, красовались они на самом видном месте.
К желанному празднику мы готовились задолго, мастерив украшения из простого подручного материала. В основном, из бумаги и картона.
Я с сестрой Томкой вырезала и раскрашивала флажки, звездочки, фонарики, клеила в гирлянды разноцветные колечки, благо, цветные карандаши имелись. Из тонких тетрадочных листов вырезались многочисленные разнообразные снежинки. Брат же Санька как будущий солдат «работал» в военном направлении. У него прекрасно выходили картонные пушки, самолетики и корабли с парусами.
Был в приготовлении к празднику еще один немаловажный момент: собирание, как бы сейчас сказали, коллекционирование фантиков, конфетных оберток. Среди деревенских девчонок это было очень модно. Мы соревновались друг с другом — у кого больше и красивее. Предпочтение отдавалось фантикам от шоколадных конфет: они больше по размеру, слюдяные, с золотистой фольгой и очень красочные. Сами же мы редко довольствовались шоколадным деликатесом. Наши мамки покупали нам в сельмаге дешевую карамель, чаще всего, «долгоиграющие»: «Театральную», «Дюшес», «Барбарис» и разноцветные «подушечки». Был еще любимый мною «Снежок», с рассыпчатой прохладной начинкой — действительно, снежок!
И вот сейчас в дополнение к гирляндам, фонарикам и предметам Санькиной военной техники, мы увешали нашу елку самодельными конфетами в самых лучших, ярких фантиках, начинкой которых являлся хлебный мякиш или брикетик сырого картофеля.
Елка получилась необычайно красивой. Сестра Томка не смогла сдержать восхищения, убежала на улицу хвалиться подружкам и вскоре вернулась со стайкой любопытствующих девчат. Я наблюдала за их восхищенными взглядами, а маленькая соседская Галька неожиданно заплакала.
— Детка, ты чаго голосишь? — удивленно спросила моя мамка, внося из сенец в хату ведро с мочеными яблоками и грушами. — На-ка, угостися хруктом!
Галька молчала, размазывая слезы по не совсем чистым щекам, кидая хмурый взгляд на красавицу елку.
— О, деточка, не дай бог с етих-та пор из-за зависти плакать! Гиблое тогды будить дело! — посерьезнела почему-то моя мамка. Она пригласила всех к столу, стукнув трехлитровой банкой сливового компота: «Ета вам, девки, заместо вина!» Принесла из сенец большую эмалированную чашку гусиного холодца: «Ешьте-ка, такого-то студня вы не едали!» Из печки достала чугунок томленой картошки: «А еще лучше, холодец с горячей картохой!» Я нарезала крупные скибки хлеба и на «десерт» (слова такого тогда не знала) выложила в стеклянное блюдо «моченки» — яблоки и груши.
И пошел пир! Завистливая Галька уже не ревела, улыбалась. Девчата ушли затемно. Я стояла у раскаленной докрасна плиты, выходившей в наш «зал» и любовалась свеже-пахнущей елкой. Она отмякла, разомлела в тепле и теперь на ее пушистых мягких лапах светились, переливаясь, бесчисленные капельки — жемчужины. С моей душой творилось невероятное: что-то радостное, счастливое сжимало ее и тут же, расслабляя, почти заставляло плакать. Такого раньше со мной не бывало.
До новогодней полуночи моя семья не выдержала: похрапывали отец и мать; сопели на печке Томка с Санькой; маленький Виталька безмятежно спал в уютной колыбели — он только начинал отсчет своим Новым годам.
Что-то гнало меня из хаты. Одевшись потеплее, я вышла на крылечко. Стояла удивительная тишина. Лишь на близкой ферме в черной мгле раскачивался фонарь «летучая мышь», слабо позвякивая своим проволочным «абажуром». Редкие снежинки холодили мое разгоряченное лицо. Мне представилось, как в свете фонаря водят они «карагод» (как говаривала моя бабка Маша). В этом белом царстве, в глухой, затерянной среди лесов деревушке, вдали от фейерверков крупных городов, звона хрустальных бокалов под бой курантов танцевали-хороводили хрустальные снежинки, вместе со мной встречая Новый год.
Любовь БАКАНОВА

ТЕАТР ТЕНЕЙ
Каждой твари по Вере дай, каждой дай по Надежде…
Наталья Изотова
Истинная вера не подразумевает проверки. Почему же Зою торкнуло в Новый год, сверля потолок глазами, действовать напрямую. Да уж, никак не меньше, чем во имя обратной связи. Она произнесла:
- Пусть каждый из нашего любовного треугольника получит то, что заслуживает, но строго пропорционально содеянному – не более, в том числе и я, преданная любимому и преданная им. И поглядим…
Страдая, она не жаждала грозной кары обидчикам, а лишь просила показать взвешенную долю, личное вложение каждого из троих …по большому счёту.
Всё произошло по-светски, под бой курантов, было запито шампанским и заедено мандариновыми дольками. Никакой чёрной магии, боже избавь, отворотов-приворотов! А перекреститься она перекрестилась. Оплывали свечи, подрагивая чистым пламенем и провоцируя тени на стене. Зоя решила поучаствовать в этом театре и, вскинув руки, принялась складывать пальцы так, чтобы они отбрасывали на принимающий экран силуэты невинных зверей, подобных болтающимся на ёлке. Но затеянное как-то сразу стало обретать черты реальности, далеко не невинной. Тени, будучи антиподами света, не внушали оптимизма. У темноты ведь нет источника, у неё задача поглощения. Да и сам треугольник – фигура с тремя известными – диктовала неизменные правила игры. В нём можно было лишь сменить амплуа, чтобы влюблённые играли разлюбленных, любящие – разлюбивших, разлюбившие – вновь любящих …до «полной гибели всерьёз». Только за «базар» отвечать при таком раскладе некому. Хотя и положено тому, из-за которого весь сыр-бор, — пику данной фигуры, допустившему постороннее вторжение в гармонию двоих. Но вопрос «почему» мигом всё переворачивал, и ответ представлялся не только обидным, но и беспощадным. Да потому, что тон задающему, видимо, скучно стало, захотелось приключений, детектива, войны, наконец, без которой сильному полу размеренная жизнь – не жизнь! Хорошо – это тоже плохо. «Буря, пусть скорее грянет буря»!
В ожидании её и нарисовалась третья лишняя, пожелавшая во что бы то ни стало громко заявить о себе. Не иначе дьявол нашептал ей на ушко напутствия, чтобы она выступила обнажённой приманкой без малейшего сопротивления. Однако, не зря говорят: на то, что не имеет сопротивления, нельзя опереться. Значит, её задача была ограничена быстрым развалом созданного до неё и без неё. Что ж! Из этого следовало, что и Зоя – не заветный берег, не последняя пристань, способная удерживать семейное равновесие. Ой, равновесие и виновато? Так-так…
Не зная, куда девать от волнения руки, Зоя выманивала и выманивала на стену узнаваемых зверей, олицетворяющих определённые черты: от простоты до хитрости и хищности. Вот и заметались перед глазами разные персонажи, ну, кто ни попадя. Выскочила на арену и третья лишняя: голодная волчица Тося, мать двух матереющих волчат из предыдущего помёта. Она, склонная к надсадной речи в повелительном наклонении, разевала пасть, щёлкала зубами, настаивая на правильной, по её мнению, расстановке главных фигурантов, в которой сама бы и заменила «законную». Для убедительности она, невероятным образом доводя надсадность до сладкопевности, старалась втереться в доверие, притвориться лисой, скрывая дикий оскал и вынюхивая необходимое:
- Ах, ах, ах, Вы – правая рука моего профессора-кумира, — маниакально внушала она, — я спешу помочь Вам убрать все шероховатости и наладить в доме мир, доверьтесь мне!
- Как доверился колобок? – вставила Зоя.
- Да при чём тут, — оборвала её Тося, — я – друг, хотя и жертвенница, всё делаю против себя и Вам на благо. Пусть мне будет хуже, но ваш союз — священный, я помогу…
При этом она смачно облизывалась, подбирая слюну и подбираясь всё ближе. От её горячего звериного дыхания Зоя отпрянула, сиганув в сторону, и оказалась вне острого треугольника и …семьи. А тощая Тося, довольная рокировкой, пустилась и далее изображать благородство, теперь уже обращаясь к сообщнику в треугольнике. Находясь за кадром, Зое оставалось разве что озвучание ролей.
- Ах, Гога, Гога, что же мы делаем, Гога, что мы с тобою творим? Мы вместо доброго и вечного сеем боль и страдания, правда, тоже вечные-бесконечные, — выводила она за волчицу. – Э-эх, Гога, Гога, я – твоё приключение, ты узнал меня от взгляда до логова, ты удовлетворил любопытство, почувствовал себя нарушителем всех границ. Что дальше, Гога? Я уже не буду для тебя неожиданностью, как в начале. Я боюсь прирасти к тебе: своими молодыми пороками – к твоим закоренелым… Гога, а есть ли оно у нас, это «дальше»? – запрокинув голову, выла она в направлении бра в прихожей, как на воспалённую луну.
Тут Зоя, не в силах удержаться от закадровой реплики, выдохнула своё:
- Что же ты не остановишься, голодная, если всё понимаешь? Или голод – не тётка? Стало быть, дядька?
- Догадливая, — рыкнула волчица. – А ты, значит, белая и пушистая …овечка? Да ему, Гоге, как раз этого и не надо. Он давно отстранился от тебя, только делал вежливое лицо. Разве не ты не нашла (заметь: двойное отрицание!), как преодолеть образовавшуюся дистанцию между вами? Мало? Могу добавить. Он слил тебя мне с мельчайшими подробностями без всякой оглядки. Мы с ним – уже повязаны… Вон из отношений! Не мешай мне отпустить тебя! Не то, знаешь, что будет? О, ты знаешь! Гога – больше не защитник твоей слабости! Гога – наблюдатель и исполнитель моей воли!
И, правда, Гога ещё не проронил ни слова. А что он мог? Разве что философски отпустить в сторону Зои: «Выходя замуж, будущего лучше не знать». По его выразительным глазам можно было многое прочитать, но какие глаза у тени? Она лишь давала понять всем своим видом, что жизнь – не место для иллюзий.
Волчица тем временем проворными лапами начертала на стене что-то вроде арабской вязи, обозначающей в сети насылаемую смерть с гробами. Такими причудливыми знаками объясняются обычно психи, аукаясь, словно в лесу, в безбрежном NETE. Вот оно – истинное лицо разрушительницы. Зоя прислушалась к стонущему ветру, распятому на кресте окна. Какие мысли, такое и сопровождение. Она уцепилась взглядом за нарядную ёлку, скроенную по закону треугольника. Господи, сколько этих треугольников?! На живых игольчатых ветвях покачивались игрушки: всё те же волки и овцы. Вечное «кто – кого». Зоя ностальгически пролистала свою жизнь, словно кем-то забытую на скамейке старого парка книгу. В шкатулке памяти сохранно лежали горячие признания, нежные чувства, неувядающие букеты любимых цветов, неостывшие поцелуи, то есть, её женское счастье. Что же она за него не боролась?! А вот, как-то сразу пропало ощущение жизни, не подкреплённое твёрдым мужским словом и надёжной рукой, сменившись падением в никуда. Теперь всё зависело от ловца.
Вряд ли им мог стать Гога, зыбкий и желанный, но всё более похожий на непрочный туман в её жизни. А в туман – как в омут… Выходит, она – не из его ребра? И без неё он прямёхонько двинется дальше… А если не прямёхонько, а кренясь на бок и ища опоры? Без ребра-то ежели… Зоя невольно подалась в его сторону – подставить плечо, и театр теней тут же зафиксировал слившуюся парочку. Но дважды нельзя попасть в одну и ту же историю, — вспомнила она, разводя руки. Зоя растерянно посмотрела по сторонам. И что же? За окном рождественская звезда доносила и доносила миру, как однажды чуть не проспали Христа. И душа – связная небес – соглашалась, что к благой вести надо быть готовой. Но как взрастить надежду среди обмана? Можно раздавить хрупкую, качнувшуюся на нитке волчицу, а что делать с той, которая уже успела испортить ей кровь и каким-то процентом вошла в состав? Думая об этом, Зоя лечилась театром, создаваемым своими руками и предложенной жизненной драматургией. Однако любой театр может оказаться, условно говоря, Таганкой с известной судьбой, в которую врывается не варившееся в её котле самодовольное существо. Оно начинает доказывать, что способно ужиться в одном пространстве с прежними артистами, мастерски кого-то выдавливая, выгоняя вон… во имя самоутверждения. Ему достаточно слышать себя, ну, и этого, нашёптывающего на ушко… Но однажды надо услышать то, что велит Бог – всем без исключения, молодым и зрелым, пусть и не одновременно. И ответить! Только камень спокоен и безответен.
Даже выведя себя из игры, Зоя оставалась на волне боли, продолжая вживаться в самоумаление и невозможность счастья. Глубокое понимание требовало и глубоких переживаний. В семейном альянсе им с мужем не доставало какой-то общей веры на двоих, неразрывности, самозабвения, способности покоряться простоте соединительных союзов. Поэтому хватило одной гремучей страницы, мигом разрушившей всё полотно согласной жизни. Театр теней чётко разделил белое и чёрное, которые непозволительно путать. Неужели все ответы последовательно выуживаются из собственных кладовых и неистреблённых анналов?
Зоя умылась красным сполохом свечи, словно закатным очищающим светом. Новый год – новый отсчёт, новая попытка встать поутру на нехоженный снег непременно с той ноги. …Даждь нам днесь…, — выводили её губы, — и остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должникам нашим: и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…
Эльвира ЧАСТИКОВА

НОВОГОДНЯЯ СКАЗКА С ИННОВАЦИЯМИ
Посмотрел как-то Дед Мороз новости и задумался. «Вот ведь все знают, что принцу должно быть не больше восемнадцати лет, и что на голове у него корона. А в Англии – что за «принц»? Старикан какой-то, в пиджаке и без короны. Ходит – песком дорожки посыпает, а все туда же – принцем себя именует, молодится. А я-то… Всю жизнь хожу даже не дедом (деды нынче и сорокалетние не редкость), а прадедом дремучим. Бороду ни разу не стриг, из валенок с рождения не вылезал. Что я вечно себя старю, что за амплуа такое? Я ж мужчина в самом соку!»
Пошел Дед Мороз и побрился. Снегурочка ему волосы подстригла, как смогла. И брови – тоже. Стал Дед Мороз вполне симпатичным современным дяденькой – ни стар, ни молод, ни толст, ни худ. На руководителя какого-то структурного подразделения похож.
Надел Дед Мороз сапоги финские, шапку вязаную, пуховик. Смотрит на себя в зеркало – ой, не то… Натянул сверху синий халат со снежными вензелями – вроде ничего стало. Взял мешок с подарками и пошел на Главную Ёлку. Вот удивится народ! А что, в любой сфере должно быть место инновациям!
Идет, а навстречу – две девчонки, лет по тридцать-сорок, у каждой в руке – еще по девчонке, лет по пять. Идут, между собой перемигиваются, хихикают.
– С наступающим, девочки!
– С легким паром, дяденька!
Удивился Дед Мороз, улыбнулся в ответ и дальше пошел. Навстречу ему – тетка, тоже лет тридцати-сорока.
– С наступающим, тетенька!
– Хам! Нажрался!
Нахмурился Дед Мороз, поставил мешок на снег. Тетка нос отвернула, мимо гордой походкой прошла – запустил ей Дед Мороз снежком в спину. Для профилактики. Пошел дальше – до Главной Ёлки один светофор остался. Идет, а навстречу – Санта Клаус. Не было б очков да красного халата – вообще бы не узнал! Тоже побрился, постригся, идет без шапки, лысиной интеллигентной фонарный свет отражает. За спиной – тоже мешок, поменьше, конечно… Куда басурманам супротив нашей-то русской щедрости!
Поздоровались, закурили, стоят, друг над другом подшучивают. А пошли вместе – народ удивим! Думали, новогодние персонажи давно от жизни отстали? А вот они мы – дружба народов, прогресс и нанотехнологии!
А на входе на Главную Ёлку вдруг охранник их остановил. Показали ему Дед Мороз и Санта Клаус удостоверения, чудес всяких новогодних показали. Все равно не поверил охранник. Позвал по рации своего начальника и два наряда полиции – для надежности. Пришли дядьки пузатые, проверили документы, велели по чуду новогоднему показать, чтобы удостовериться. В мешках порылись. Вроде бы все сходится, да не то… Нельзя таких сомнительных типажей детям показывать – больше ни за что билетов на Главную Ёлку не купят!
Делать нечего. Дети в зале уже кричат – зовут Деда Мороза. Посовещались полицейские – и выбрали Дедом Морозом самого пузатого, краснорожего, басовитого – сержанта Петренко, гаишника бывшего. Нарядили его в бороду, тулуп, валенки. Мешок у настоящего Деда Мороза забрали, вручили Петренко да и запустили его к детям. А что слов не знает – ничего. Гаишники и не из таких ситуаций выкручиваются.
Пошли Дед Мороз и Санта Клаус в скверик, сели, выпили, закусили чем-то, что нашли в мешке у Санты. Снова выпили. Похулиганили немножечко – проезжавшую полицейскую машину на ходу до крыши снегом завалили. С девчонками позаигрывали, с тетками позаигрывали. Одна даже пообещала к Санте в гости будущей зимой приехать.
Вернулся утром Дед Мороз домой, к Снегурочке – бороду с бровями отращивать, чтобы впредь такой стыдобищи не было. А Санта Клаус – ничего, свыкся с инновацией. Устроился в начальники какого-то структурного подразделения, женился на той тетке. Дело молодое…
(Финал №2, философско-пессимистический).
… Пошли Дед Мороз и Санта Клаус в скверик, сели, выпили, закусили чем-то, что нашли в мешке у Санты. Снова выпили. Понравилось им сидеть в скверике да выпивать. Закутались они в свои халаты, просидели так всю ночь, проговорили, выпиваючи. Подружились накрепко. Наутро их как бомжей забрали в кутузку, даже поколотили. Как отпустили – Дед Мороз и Санта Клаус снова в тот скверик вернулись. Хорошо мужикам за жизнь общаться…
Так кто такие бомжи и кто такие Деды Морозы?
Татьяна ГОРШКОВА

ЗАГАДАЙ И СБУДЕТСЯ
Перед Новым Годом пропал наш кот. В последний раз я его видела на улице, когда шла с работы. В тот день вблизи нашего подъезда стоял роскошный автомобиль с московскими номерами. «Видимо, к кому-то приехали гости», — подумала я.
Тошка сидел рядом и, казалось, любовался машиной. А я залюбовалась своим котом. Поджарый красавец с синими глазами, черными лапками и ушками. Шерсть белая, блестящая, бока палевого цвета. Своей ловкостью и статью напоминал он мне рысь.
Когда мы летом вывозили его на дачу, кот не раз демонстрировал свой охотничий инстинкт: ловил мышей по всей округе. Бежит, бывало, с добычей, независимый, гордый и с чувством собственного достоинства бросает мышь мне под ноги. Мол, бери, кормилица! Я умираю от страха, но хвалю его.
Говорят, что сиамские коты злые. Не знаю. Наш – добрейшая душа и это подчеркивают его красивые, широко открытые глаза.
«Тошка, замерз, наверное, пойдем домой», — позвала я кота. Он подошел, потерся о мои сапоги, но идти не захотел. «Ладно, пусть еще погуляет», — подумала я. Денек был не слишком морозный, приветливый, тихий.
Кот не пришел ни вечером, ни на следующий день. Покой в доме был нарушен. Мы забеспокоились. Дочь организовала весь класс на поиски, но — безрезультатно.
Во всех ближайших подъездах мы развесили объявления о пропаже кота. Жильцы дома сочувствовали нам и всячески пытались помочь. Кто-то из них позвонил ночью и сообщил, что слышал жалобное мяуканье в нашем подвале.
У нас с мужем сон, как рукой сняло. С фонарем спустились в подвал, обошли его. Заглянули и в подвалы соседних домов. Тщетно.
Пошли давать объявление в газету. Аля, моя знакомая журналистка, уверяла, что коты находят дорогу домой и за сотню километров от него. Она вела в газете рубрику «Зверье мое» и о повадках животных знала немало. По словам Али, на сегодняшний день двенадцать хозяев дали объявления о пропаже своих четвероногих любимцев – и все о собаках.
- Собаки, — объясняла Аля, — пропадают чаще кошек. Несмотря на превосходное чутье, они плохо ориентируются в окружающем мире. А кошки в этом превосходят собак.
Ее слова вселили в нас надежду. Тошка вернется!
После публикации объявления нам пришлось пересмотреть десятка два сиамских котов в разных концах города. Тошки среди них не было…
И вдруг нам звонит незнакомая женщина, сообщает, что кот наш скоро вернется и бросает трубку. Так! Значит, есть некто, причастный к исчезновению Тошки. Вероятно, кот пропал не сам по себе, его попросту украли! То-то звонившая и говорить с нами не захотела!
Неужели нашим страданиям настанет конец, и общий любимец снова будет с нами? Мы оживились и начали ждать.
Наступил Новый Год. Запах хвои, разноцветье светящихся электрических лампочек, бой курантов, звон бокалов с шампанским, подарки и добрые пожелания друг другу — все это будоражило и создавало праздничное настроение.
Я загадала несколько желаний. И одно из них – чтобы Тошка нашелся.
И, действительно, через неделю, как раз на Рождество, кот вернулся.
Мы услышали слабое мяуканье и царапанье в дверь. Нашего красавца можно было узнать только по черному пятнышку на лбу. Худой, с потемневшей грязной шерстью, с лапами, стертыми до крови, с жалобным взглядом – таким предстал перед нами семейный любимец.
«Дон-Кихот, да и только!» – подумала я.
Ветеринар, к которому мы сразу отвезли кота, осмотрел его и сказал:
- Не одну сотню километров прошел ваш Тошка. Но ничего, с ним все в порядке.
Позже, анализируя все происшедшее, я решила, что нашего кота украли те самые москвичи, что приезжали на, так поразившей меня, роскошной машине к кому-то из соседей. Тошка им приглянулся. Еще бы! Такой красавец!
Но с жизнью у новых хозяев кот не смирился. Сбежал! И сумел добраться домой. Какое умное и преданное животное!
А заветные новогодние желания, оказывается, действительно сбываются! Не загадать ли мне на следующий год, чтобы аист принес ребенка в семью моего сына?
Любовь ПЕРМЯКОВА

Both comments and pings are currently closed.

Комментирование закрыто.

Яндекс.Метрика
afisha